Как известно, евреи бывают разные. Ни цвет кожи, ни разрез глаз, ни волосы, ни форма носа, ни даже таинственный взгляд полный «мировой скорби» не могут быть определяющим в этом сложном и деликатном вопросе. Каждый, кто был в Израиле, знает насколько они разные – эти евреи. А еще есть евреи китайские или индийские, которые, на наш взгляд, совсем не отличаются от китайцев и индусов.
Евгения Марковна Альбац, великий русский журналист и главный редактор журнала «The New Times» (возможно кто-то еще помнит ее со времен легендарных яковлевских «Московских новостей») открывает для нас удивительный мир русских евреев. Ни в том смысле, что живущих в России, а в том смысле, что самых настоящих русских людей, которые, не имея никакой этнической связи с семитами, живут как евреи, молятся как евреи и себя считают евреями. Причем не сегодня они захотели стать евреями и не вчера, а три столетия назад, когда за это можно было не только «иметь неприятности», а в полне реально на костер угодить.
Мы предлагаем нашим читателям великолепную статью Евгении Альбац опубликованной в «The New Times», лучшем на наш взгляд сегодняшнем российском журнале.
«Мы не вашего стада овцы»
Евгения Альбац
«Мы не вашего стада овцы». Час самолетом до Воронежа, потом 160 км по вполне приличному шоссе до райцентра Таловая, потом еще 6 км по дороге чуть хуже, мимо брошенного клуба до села Высокий. Налево – три сотни деревянных одноэтажных домов, направо грунтовка ведет к черной черноземной колее. Колея упирается в кладбище с ярко-голубыми воротами, по углам – две звезды Давида. На могильных камнях под той же звездой – фотографии абсолютно русских лиц с именами Нойма, Исаак, Сара, Рахиль и т.д. Это предки тех, кто и сегодня живет в Высоком «по закону Моисея и Израиля», как сами о себе говорят. The New Times спрашивал их: почему?
Дед Елизар Яковлевич Кончаков сердился: «Что вы говорите, что мы не знаем традиции? Зачем вы именуете нас какими-то субботниками? – кипятился он, отчего его южнорусский говор с «гхы» только усиливался. – Мы – евреи! Отец мой по этому молился, и его отец», – тут дед шмякнул по столу старым молитвенником, на титуле которого было написано: «Еврейский Молитвословъ, Вильно, 1880». – «У меня вот талес домотканый, ему 100 лет», – и он достал из все того же черного пластикового пакета пожелтевший, грубой ткани талит. Большими, разбитыми земляным трудом руками, с темными обводками на пальцах у ногтей, он привычным жестом перекинул талит, не задев кепки, через голову на плечи и потом подобрал, как делал тысячи раз: каждый понедельник, и в субботу, когда принято здесь молиться, и в праздники тоже.
Сидевшая на скамейках женского ряда у окна (мужчины – все с покрытыми головами – отдельно на скамейках впереди) Антонина Ивановна Фильчагова, единственная учительница местного ульпана – школы на улице Ленина, где дети учат иврит (он располагается в двух комнатках избы), неодобрительно покачала головой. Белая с серым юбка, оранжевый платок на голове, волосы, как положено, тщательно подобраны, так, чтобы ни один локон не выбивался, мягкие карие глаза за очками на округлом лице: Антонина Ивановна – одна из немногих здесь женщин, кто может произнести молитву – что на хлеб, что на вино, что на яблоко – «барух ато адонай…» на иврите (женщины здесь не молятся), а на вопрос приезжего раввина, что говорится в 12-м принципе иудаизма, не раздумывая, отвечает: «Верю в приход Машиаха, и, хотя он задерживается, я все же каждый день буду ждать его». (Какой московский еврей, из тех, кто не посещает ежедневно синагогу, может ответить на этот вопрос?) И что в 11-м
