Холокост признан одной из самых трагических станиц в истории не только ХХ века, но и всей истории человечества. Об этом говорят духовные лидеры, философы, мыслители. Он изменил мир и вопрос о том, почему это могло произойти, и как жить после этого стал основополагающим моментом для культуры всех цивилизованных, стран, начиная со второй половины прошлого столетия. Мы не зря упомянули слово «цивилизованных», ибо есть страны, где уроки Холокоста не вошли в общественное сознание, страны, которые отторгают осмысление этой трагедии, а значит, представляющие собой угрозу для других стран и для всего человечества в целом.
Знаменитый публицист Анатолий Стреляный (многие еще помнят его великолепные статьи во времена перестройки, его эссе, читавшиеся на «Радио Свобода» а потом пересказывавшиеся друг другу, обсуждавшиеся и бывшие поводами для жарких дискуссий) написал пронзительный текст о том, почему не только официальной, но и неподцензурной русской культуре так легко удается не замечать, не запоминать и не осмыслять трагедии и кровавые преступления вокруг себя. Проблема того, что позволяет самым различным деятелям культуры вздыхать над «слезинкой ребенка» и полуабстрактными судьбами «Матрен», и в то же время, равнодушно отводить глаза в сторону, проходя мимо реальных преступлений, а значит, по сути, потакая им, и становясь их соучастниками, пожалуй, в первый раз поднята столь остро и столь откровенно.
С Анатолием Стреляным можно спорить – можно, например, расширить список русских писателей, для которых и Холокост, и преступления, творящиеся их страной, были болью и в личной жизни, и отражались в их творчестве. Можно многое добавить к списку преступлений СССР, а до него – Российской Империи. Можно множить примеры по частностям, но, если говорить по существу, то, пусть и с великой скорбью, приходится согласиться – автор прав.
Не заметили…
А. Стреляный, RFE/RL, 14.04.2015
Ужалила одна строка на чьей-то интернет-странице: «Пастернак не заметил Холокоста». Ты сам об этом думал – но так, как протягиваешь руку к чему-то раскаленному, зная, что отдернешь ее в последний момент. И Ахматова не заметила, и Платонов, и Твардовский с Исаковским, и Шолохов, и, в общем, все. А не в общем – Кузнецов, Рыбаков, Евтушенко с Вознесенским: «Гетто в озере. Гетто в озере, три гектара живого дна».
Кто еще из тех, кто известен рядовому читателю? Да больше никто. Почему не заметили обыкновенные перья, ясно и понятно. Цензура не поощряла самого слова «еврей». Власть учила, что гибли все национальности, выделять одну неправильно, а почему – советский человек сам должен понимать. Но почему не заметили большие таланты, те, кто пишет не по указке, а по голосу свыше? Не отозвались не только стихами, прозой, но и в письмах, дневниках, репликами в беседах, которые запомнились бы современникам. «Враги сожгли родную хату» – это замечено было, а Бабий яр – нет. Не в том ли дело, что «мне голос был» – так только говорится, а чего нет в дискурсе под носом, того не будет и в нетленке? Сочинитель занят собой, как никто из смертных, кроме тирана. «Живи один». Да-да, конечно, «была с моим народом», но прежде всего – с собой. Со своим собственным, внутренним списком. «Хотелось бы всех поименно назвать, да отняли список, и негде узнать». Иметь свой собственный список лиц, событий и явлений, не совпадающий с общим, художнику не стыдно, это его природная особенность.
Тем не менее, судьба Холокоста в русской литературе, в русском культурном обиходе мешает думать о сочинительстве как о священнодействии. В твоей отдельно взятой голове происходит невольная и необратимая десакрализация художественного творчества. Ты больше не в состоянии ни произносить, ни слышать ничего об озарениях, визионерском даре и пр. Голодомор, он ведь тоже не был замечен великими москвичами и петербуржцами… В творческом акте, думаешь с горечью и злостью, все-таки многовато объяснимого. Есть там – имеется, содержится! – легко исчислимое, понятное начальству, уделяющему должное внимание материальной стороне в своих отношениях с мастерами культуры: кому сколько дать, у кого сколько отнять, кого и на сколько оставить в живых. Высунется в кои веки какой-нибудь щелкунчик-дружок-дурак, нацарапает ради красного словца про кремлевского горца, но тут же услышит от другого гения: «Вы мне этого не читали!».
Если это все и можно считать объяснением, то далеко не полным. Ладно, эти жили в стране, куда одно не доходило, другое забивалось и шумом невероятного времени, и страхом за себя и близких, а Бунин, Набоков – они-то обретались на Западе, на свободе! И тоже не заметили. Значит что? Чего-то не хватило. Но чего? Читали тамошние газеты, слушали английское, французское радио, листали брошюры – дозированные отчеты о дозированном Нюрнбергском процессе. Почему по-чеховски не проявить целенаправленного, исследовательского, социологического интереса? Почему не потолкаться в лагерях для перемещенных лиц, не поискать выживших свидетелей в других местах? Почему-почему… Это было бы бесполезно. Правду можно узнать, но потом-то ее все равно нужно вообразить, а она для этого не годится: слишком чудовищна. Того, чего нельзя вызвать в воображении, сделать художественным, окрашенным, согласованным с законами избранного жанра, не то чтобы нет вовсе. Нет в границах авторского внутреннего мира. Почему? Потому что впустить этот ужас в свой мир значило бы признать его законность вовне, разрешить его внешнему миру, в высшей степени физическому, практичному, деятельному. И тогда всему конец. И собственному списку – тоже.
Это как сегодня с российским нападением на Украину. Да не может быть, да что вы такое говорите?! «Ну, подумай сам, зачем нам затевать эту катавасию?» – из письма москвички на Радио Свобода. Человек не в силах представить себе. России – напасть на Украину?! Вот так просто и страшно? Невозможно вообразить. А завтра – на Белоруссию, Казахстан? Да как это, там же наши люди, да мыслимо ли, что Россия – зачинщик?! Опять самый весомый и неотразимый довод: не может быть, потому что невозможно такое вообразить. «Посчитай, сколько войн было за последние сто лет. Россия, что ли, их начинала?» Берлин-1953, Будапешт-1956, Прага-1968, Кабул-1979, Цхинвали-2008. Миллион убитых афганских крестьян. Не Россия. Не она.
Тренировались, тренировались, чтобы без запинки воображать: и Первую мировую, и Вторую, и Гулаг, и красных кхмеров, и хунвейбинов, и Северную Корею, и вот Россию наших дней – так и не научились.
Оригинал публикации http://www.svoboda.org
