Председатель Совета евреев-ветеранов Днепра, полковник в отставке Соломон Киселевич Флакс разъяснил для нашего сайта свою позицию в рамках общественной дискуссии о событиях, связанных с временами Директории УНР и фигурой ее главы – Симоном Петлюрой.
«Я с большим интересом (но не могу сказать, чтобы с удовольствием) прочитал материалы еврейского сайта Днепра о готовящемся фильме о Петлюре и посмотрел выпуски телевизионных программ, в которых участвовали евреи-историки (речь идет о материале нашего сайта, который можно прочитать здесь).
Я не историк, но я хорошо помню, как моя семья, непосредственно пережившая революцию, Гражданскую Войну, погромы и террор, относилась к петлюровцам. Я ничего не скажу о личности самого Симона Петлюры, никто из моих родных не был с ним лично знаком, может он и не был антисемитом, но вот его солдаты, люди в петлюровской форме – антисемитами были и погромы устраивали.
Я говорю именно «петлюровцы», а не «украинцы», ибо многие украинцы противостояли петлюровцам. Приведу пример. Мой дед жил в городе Смела и был кузнецом. Он был не просто соблюдающим евреем, он был старостой синагоги. Он дружил и с украинцами, которых в Смеле было много, и с русскими, которых было не очень много. Все жили рядом, вместе общались, работали, растили детей, пили водку, шутили, иногда ссорились, иногда – мирились. Когда в город входили петлюровцы, украинцы уговаривали моего деда спрятаться у них, но он пошел к синагоге, взял в руки лом и встал перед нею, готовясь умереть, но не дать им осквернить синагогу. И тогда к нему подошли его украинские соседи и стали рядом, и когда появились петлюровцы, они на чистом украинском языке послали их и не дали провести погром. Подчеркну – петлюровцы и не скрывали, что хотели громить евреев. Так было в тот раз, и об этом рассказывала мне мать, ибо я не застал своего деда в живых, и меня назвали в его честь – Соломон, но чаще родными и знакомыми использовался идишский вариант этого имени – Шлойме.
А мой отец, 1902 года рождения, в страшном 19-м году ему исполнилось 17 лет, прятался вместе со своим братом, моим дядей, Матвеем и их сестрой, в кукурузном поле, пока проходил петлюровский погром и эти изверги гонялись за евреями по всему местечку. Петлюровцы ходили по полю, разыскивая спрятавшихся и размахивая саблями, но моим близким повезло – их не нашли. О тех временах не очень любили говорить в моей семье, да и я не расспрашивал о подробностях, но эту историю родители рассказали мне, а я передаю его как часть исторической памяти не только детям, но и внукам и правнукам.
Вы спрашиваете меня – точно ли я уверен, что это были именно петлюровцы, а не другие какие-нибудь бандиты, например, григорьевцы? Честно скажу, что я не видел это своими глазами, я только полностью передаю то, что слышал от моих родителей, а они говорили – «петлюровцы». Я уже не смогу переспросить у моей мамы, но я – тот, кто помнит ее рассказы, ее слезы, кто может и обязан донести историческую память до следующих поколений и передать ее в будущее.
Когда уважаемые ученые-историки – например, Виталий Нахманович и Игорь Щупак – говорят о прошлом, они часто пересказывают то, что прочитали – может быть в книгах, может быть в документах. А я говорю то, что я слышал. Не то, что написано, а то, что говорили, причем говорили те, кто жил в это время, кто был свидетелем, кто был очевидцем, у кого знание настоящее, а не выученное по книгам.
Это наш давний спор с Игорем Щупаком. Когда я прихожу в Музей, в наш прекрасный Еврейский Музей Днепра, то вижу как молодой человек или молодая девушка ведут экскурсию, рассказывая про то и это, при этом все, о чем они говорят – не их опыт, не их личное знание, они на самом деле ничего сами не знают, это их выучили так. Бывает, что такое становится неизбежно, когда события уходят вглубь веков, когда некому передать свою историю, когда традиция прервалась, тогда приходится рассказывать вчуже. Но ведь еще живы те, кто обладает живым знанием, кто может сказать от сердца, то, что он сам видел или, по крайней мере, сам слышал! Скоро нас не будет, и тогда придется, чтобы говорили те, кто узнал уже потом. Но ведь мы еще живы – почему же не встретиться с нами и услышать все вживую, чтобы рассказывать не о том, что читали, а о том, что слышали непосредственно. А потом, когда они сами состарятся – они расскажут далее, и новые поколения приобщаться к живому источнику памяти.
Мне кажется, этот подход к формированию исторической памяти базируется на принципах нашей традиции, передаче от поколения к поколению. Каждый год на Пасхальном Седере мы рассказываем одну и ту же историю, и великая заповедь звучит так – «расскажи сыну своему…». Но почему надо именно рассказывать, почему бы не написать в книгах? Почему надо обязательно самому сказать «рабами были мы…» и так далее? Потому что так мы не просто сообщаем, а лично свидетельствуем. Не рассказываем об отстраненных фактах, а говорим о том, что случилось с нами и с нашими предками, то, что мы слышали от своих отцов, а те – от своих, и это подлинно и живо, а написанное – тоже важно, но уже безлично. Как говорил знаменитый принц – «слова, слова …слова!»
Возвращаясь к Петлюре. Я свидетельствую – петлюровцев в моей семье считали антисемитами, мои родители рассказывали мне, что они учиняли погромы. Я не скажу ничего про самого Симона Петлюру, может быть, он не был антисемитом.
Вы написали на сайте, что говорят историки, читавшие бумаги, напишите же, пожалуйста, что говорит человек, слышавший это от живых людей, которые жили тогда, в то время и знают не по книгам!».
Наш сайт считает важным опубликовать точку зрения Соломона Киселевича Флакса и отметить, что в работе музея «Память еврейского народа и Холокост в Украине», насколько нам известно, уделяется большое внимание направлению так называемой «живой истории» и фиксации личных воспоминаний очевидцев, что нисколько не умаляет значения работы с достоверными историческими источниками и документами, которые должны формировать объективную историческую картину, а уж она потом может интерпретироваться, трансформироваться и адаптироваться в актуальный нарратив исторической памяти.
